О журнале  
Поиск
Литературная страничка
Победа Пэтси Барнса
Данбар П.

   Егo звали Пэтси Барнс, и он являлся гражданином «Малой Африки». Он был цветным, и весьма заметно. По этой причине он и жил на Дугласстрит. Негры издавна привыкли держаться вместе, и мать Пэтси, повинуясь этому инстинкту, как только они переехали сюда из Кентукки, отыскала дорогу в «Малую Африку».
   Пэтси был неисправим. Даже в «Малую Африку» проник закон об обязательном обучении вместе с суровыми карами за попытки увильнуть от него. Бедную Элизу Барнс то и дело вызывали для объяснений по поводу неуспеваемости ее сына. Она была работящей, честной женщиной и изо дня в день, не разгибая спины, трудилась — стирала, убирала, скребла полы, чтобы иметь возможность одевать и обувать Пэтси, а он снашивал одежду и обувь с такой скоростью, что не хватало сил поспевать за ним. Но она никогда не упрекала своего мальчика, потому что нежно любила его, хотя его прегрешения постоянно заставляли ее страдать.
   Ей хотелось, чтобы он ходил в школу. Ей хотелось, чтобы он учился. Она строила планы, касающиеся его будущего, и надеялась, что жизнь его сложится по-хорошему. Но сам он решительно не интересовался ученьем;
   его школой были прохладные денники расположенной по соседству большой конюшни, где давали на прокат лошадей; вершиной его честолюбивых помыслов была карьера жокея. Он убегал с уроков в эту конюшню или на ярмарочную площадь, где держали скаковых лошадей. Вот в такой «школе», считал Пэтси, действительно есть чему поучиться, и он проявлял себя здесь прилежным и способным учеником, узнав много любопытного о лошадях.
   Человеку хорошо там, где его ценят. Так можно ли осуждать юркого мальчишку за то, что он предпочитал школе конюшни? Его очень полюбили конюхи и жокеи, ему перепадали от них пяти- и десятицентовые монеты за танцы и пение, а случалось, что владелец какой-нибудь лошади, которую Пэтси выгуливал, даже давал ему сразу четверть доллара. Нет, Пэтси нельзя осуждать, хотя бы уже потому, что он родился в Кентукки и с младенческих лет привык к паддокам под Лексингтоном (Лексингтонский ипподром — один из крупнейших в мире.), где отец его поплатился жизнью за свою любовь к лошадям на глазах у Пэтси. Мальчик не разразился слезами при виде отца, разбитого и изувеченного норовистой двухлеткой, которую он пытался усмирить. Пэтси не зарыдал, не захныкал; правда, сердце у него сжалось, но превыше скорби, превыше всех чувств было возникшее у него безумное, жгучее желание скакать верхом на этой лошади.
   Он не сдержал, впрочем, слез, когда его мать в убеждении, что на Севере жизнь легче, решила податься в Дейлсфорд. Вот тут, услыхав о предстоящей разлуке со старыми друзьями, с лошадьми и их владельцами, со всем, что было ему близко и дорого, он разревелся. Убогие по сравнению с лексингтонскими, конюшни на дейлсфордской ярмарочной площади были явно недостаточной компенсацией за все утерянное. Первое время Пэтси носился с мыслью о побеге назад, в Кентукки, к тамошним лошадям и конюшням. Но затем он принял героическое решение приспособиться к новым обстоятельствам и мужественно «понес свой крест» вдали от родного дома.
   Элиза Барнс, несмотря на большой жизненный опыт, несла свой крест далеко не так философски, как ее сын. Правда, она не покладая рук трудилась, обеспечивая себе и Пэтси самое скромное существование, но к обстоятельствам так и не приспособилась.
   Они прожили в Дейлсфорде около года, когда измученная непосильным трудом и вечными сквозняками женщина свалилась в тяжелой пневмонии. Они были до крайности бедны — так бедны, что не могли даже пригласить настоящего доктора и вынуждены были довольствоваться посещениями врача муниципалитета (Речь идет о так называемом «враче бедняков», не имеющем частной практики из-за отсутствия необходимой квалификации (Прим. переводчика).). Но этот «эскулап» слишком часто получал вызовы в «Малую Африку» и ездил туда без всякого энтузиазма. Понятно, он не считал нужным церемониться с тамошней публикой; ходили даже слухи, что он и больных-то осматривает кое-как.
   У Пэтси, присутствовавшего при визите врача, сердце кровью обливалось. Он слышал, как врач сказал его матери:
   — И без глупостей. С этим делом не шутят. Вам придется лежать. И чтобы никаких там стирок и уборок.
   — Сколько времени, вы считаете, я должна буду лежать, а, доктор? — спросила она.
   — Я врач, а не гадалка,— был ответ.— Вы будете лежать, пока будете болеть.
   Когда врач ушел, Пэтси приблизился к кровати, погладил руку матери и, наклонись, застенчиво поцеловал ее щеку. Он не подозревал, что этим легким прикосновением искупил множество своих грехов.
   — Ты не думай,— хрипло сказал Пэтси,— я могу кое-что сделать, и мы позовем другого доктора.
   Сказано — сделано. В дипломатии он искушен не был. Явившись к Маккарти, он без обиняков сказал ему, что готов работать с его лошадьми. Огромный, краснолицый владелец конюшни так хлопнул мальчика по плечу, что едва не сбил его с ног, а затем сказал:
   — Ладно, чертенок, ладно. Я не против свалить на тебя всю конюшню. Хочешь проезжать лошадей, так? Что же, я дам тебе работу, и посмотрим, не что ты способен.
   Искреннее стремление парнишки приносить пользу задело самую чувствительную струнку в душе добряка-ирландца, и если раньше он от случая к случаю поручал Пэтси проездку какой-нибудь лошади, то теперь он доверил ему тренинг всех лошадей.
   Гордый, как король, принес Пэтси домой свой первый настоящий заработок, но они уже так бедствовали, что им почти нечего было есть. Поэтому деньги пришлось потратить на еду, а не на доктора.
   Со страхом наблюдая за матерью в эти самые трудные для нее дни, Пэтси замечал, что ей становится все хуже, видел, как она задыхается, слышал клокотанье в ее ослабевшей груди, чувствовал, как горят ее руки, и страдал, ловя ее жалкий, беспомощный взгляд. Он все отчетливее сознавал, что находящийся на содержании городского совета медик ей не поможет. Необходим был другой врач. Но где взять деньги?
   В тот день после работы у Маккарти Пэтси отправился на ярмарочную площадь. Начинались весенние скачки, и, значит, можно было рассчитывать, что подвернется случайная работенка — какому-нибудь одиночному, не связанному с ипподромом жокею может понадобиться помощь для ухода за лошадью.
   Он слонялся по площади, прислушиваясь к разговорам и разглядывая приезжих. Многих он видел впервые. Так, он обратил внимание на долговязого, худющего человека, объяснявшего группке случайных собеседников:
   — Нет, мне определенно придется снять мою лошадь, а все потому, что здесь не найти человека, способного поскакать на ней. Я не привез с собой жокея и вот теперь завишу от всякой шантрапы. И никто не хочет ставить на моего Блэк-Боя, так как он и вправду утратил форму, хотя вообще-то данные у него редкостные.
   Его слушатели заглянули в денник, где стояла длинноногая, костлявая лошадь, и со смехом разошлись.
   — Дураки! — проворчал незнакомец.— Умей я сам держаться в седле, я бы им показал!
   Пэтси не сводил с лошади глаз. Ее хозяин окликнул его:
   — Что тебе нужно здесь?
   — Послушайте, мистер,— спросил Пэтси,— она не «пырейная»( Т. е. из Кентукки, который шутя называют «Пырейным штатом» (Прим. переводчика).)?
   — Конечно, «пырейная», да и в «пырейном» штате таких немного.
   — Я поскачу на этой лошади, мистер.
   — Что ты смыслишь в скачках?
   — Да для меня паддок мистера Буна в Лексингтоне, можно сказать, дом родной. Я...
   — Паддок Буна — ого! Слушай, негритенок, если ты сумеешь прийти на этой лошади первым, я дам тебе больше денег, чем ты видел за всю свою жизнь!
   — Я поскачу на ней.
   Сердце Пэтси бешено колотилось. Он узнал эту лошадь. Узнал эту глянцевитую шерсть, эти стройные, хоть и костлявые, стати, эти вздрагивающие ноздри. У него были свои счеты с этим черным жеребцом, по чьей вине он остался сиротой.
   Лошадь должна была участвовать в предпоследней скачке. Ее хозяин приложил немало усилий, чтобы нарядить Пэтси хоть в некое подобие жокейской формы. Собранный из отдельных предметов, этот костюм был разномастным, и за Пэтси пришлось закрепить весьма странное сочетание цветов: темно-бордовый в комбинации с зеленым. Но ведь странными были и лошадь, и жокей, а более всего странным — случай, который свел их вместе.
   Задолго до начала скачки Пэтси явился в конюшню для более близкого знакомства с лошадью, с которой ему предстояло иметь дело. Блэк-Бой дико сверкнул глазами в сторону мальчика и заржал. Пэтси погладил узкую, длинную голову, усмехнувшись, когда лошадь мягко, но решительно, словно благородная дама, отклонилась, не признавая фамильярности.
   — Она норовистая, сразу видно,—сказал Пэтси владельцу лошади, которого, как он уже знал, звали Брэкет. Тот засмеялся.
   — Пару фортелей она им покажет.
   — У нее и матка была резвейшая,— необдуманно заметил Пэтси. Брэкет порывисто обернулся.
   — Откуда тебе известно о ее матке? Мальчик рад бы был отказаться от своих слов, но их уже было не вернуть. Запинаясь, он неохотно рассказал о гибели своего отца.
   — Ну,— сказал Брэкет,— если на тебя не навели порчу, быть тебе победителем! .Но будь я проклят, если все это не похоже на выдумку! Однако я уже раньше слышал эту историю. Мне рассказывал ее прежний хозяин Блэк-Боя. Я не стану объяснять тебе, как лошадь оказалась у меня, ты все равно не поймешь. Ты еще .слишком мал, чтобы разбираться в тонкостях покера.
   Когда дали звонок для разминки и Пэтси вывел лошадь, у него было такое чувство, точно он не едет, а летит по воздуху. Жокеи не могли без смеха смотреть на его нелепый наряд, но было что-то, может быть, в его душе, а может быть, в четвероногом создании под ним, что делало его неуязвимым к любым насмешкам. На миг он увидел вокруг море лиц и больше ничего уже не видел. Только впереди белела, расстилаясь, дорожка да неутомимый жеребец резвился, делая за кругом круг. Потом новый звонок позвал их назад.
   С первого раза старт не был взят, и всадникам пришлось вернуться. И второй раз тоже вышла осечка. Но по третьему звонку лошади грудь в грудь вырвались за начерченную мелом полосу. Кроме Блэк-Боя, здесь были Эссекс и Файфлай, Кин-Бесс и Москито. Все они шли вровень, и только на голову впереди — Блэк-Бой. Пэтси знал фамильную репутацию своей лошади: среди унаследованных Блэк-Боем достоинств резвость сочеталась с выносливостью. Жеребец таких кровей не мог подвести. Пэтси был в этом убежден и потому с самого начала уверенно рвался вперед. Восьмую часть дистанции они прошли, почти не сломав ряда, но к концу первой четверти Блэк-Бой на корпус опережал шедшего вторым Москито. Затем их вдруг обогнал Эссекс. Понукаемый кнутом и шпорами вставшего на стремена жокея, он повел скачку.
   Публика заорала, загудела, но Пэтси, пригибаясь к шее своей лошади, улыбался. Он видел, что Эссекс уже на пределе, этот спурт стоил ему последних сил. Единственным, кого следовало опасаться, был Москито, который словно прилип к крупу Блэк-Боя. Кончалась третья четверть. Эссекс заметно выдыхался. Ни хлыст, ни шпоры не могли больше ничего изменить.
   Вот уже Блэк-Бой дышит в ухо лидеру. Вот они идут уже рядом — загривок к загривку, нос к носу. А вот, наконец, черный жеребец обходит соперника.
   Снова орет публика, и снова улыбается Пэтси, сворачивая на финишную прямую. Но тут его почти достает Москито. Мальчик окидывает взглядом лошадь и всадника, и губы его горько кривятся. Похоже, что его все-таки победят. Финишная прямая наполовину пройдена, и голова Москито рядом с головой вороного жеребца.
   На короткий миг Пэтси уносится мыслью домой; перед его глазами возникает образ больной женщины, для которой так много зависит от исхода этой скачки, и он крепче сжимает коленями круп лошади, глубже вонзает шпоры в ее взмокшие бока. Блэк-Бой выиграет, обязан выиграть! Он спасет мать человека, у которого отнял отца. И черный жеребец в самый последний момент делает отчаянный рывок и достигает столба, на корпус опередив соперника.
   А чуть позже Пэтси, очень возбужденный и очень счастливый, под гром оркестра повел лошадь в конюшню. Здесь Брэкет и нашел его вскоре, бурно выразив ему свое восхищение:
   — Какой же ты чертенок! Ты скакал так, точно вы с лошадью одно целое! Мы победили! Мы победили!— И он стал совать мальчику банкноты.
   Сначала у Пэтси округлились глаза, а затем он схватил деньги и быстро переоделся.
   — Торопишься кутить? — спросил Брэкет.
   — Тороплюсь за доктором. Мать у меня больна.
   — Только не исчезай совсем. Ты мне и в другой раз понадобишься.
   — О, я к вам еще загляну. До скорого!
   Час спустя он привел к матери очень известного доктора, самого лучшего, какого только смог порекомендовать ему хозяин аптеки. Доктор оставил больной лекарства и сделал назначения. Но перелом в состоянии Элизы наступил еще до всякого лечения. Выслушав рассказ сына, она почувствовала, что начинает выздоравливать. Кличку лошади Пэтси ей не сообщил.
  
   Пол Лоренс Данбар
  
   Перевод с английского Т. Гинзбург
  
  
  
"Коневодство и конный спорт" №3, 1989г., с.36-38
К оглавлению

Прочитал сам, поделись с другом