О журнале  
Поиск
Литературная страничка
Буран
Иванов В.

   Гнедой Буран встречает утро под навесом. Он спал стоя да и сейчас еще не совсем отошел от сна. Временами он фыркает и мотает головой. Вчера хозяин забрал Бурана из конюшни. И вот он стоит и скучает. Потом ржанием призывает Ласку и прислушивается. В ответ слышны сонное похрюкивание, коровьи вздохи, шорох соломы.
   Кобылка Ласка, только что объезженная, была допущена в конюшню рабочих лошадей ранней весной. Буран в деннике стоял предпоследним, крайнее стойло пустовало. Туда и определили Ласку. Ее присутствие благотворно влияло на Бурана. Солнце с каждым днем поднималось асе выше, и все чаще в глазах Бурана вспыхивал озорной блеск.
   Со своим прежним хозяином он всю зиму и по весне подвозил к ферме сено, солому. А нынешний запрягает его лишь для разъездов.
   Буран покидает навес и подходит к изгороди. И если бы кто-то в этот утренний час проходил мимо, он невольно залюбовался бы литой фигурой коня на алом фоне утра, его гордо поднятой головой и лебединой шеей. Ну, головой и шеей Буран, прямо скажем, не вышел в князья. Шея как шея, голова как голова. Это у чистокровных да у породистых,— глянул на плечи, голову, шею,— видно, что к чему. Да и то не всегда. Не в этом дело. У иной для публики никакого виду, а ведет всех за собой до самого финиша. Суди птицу по полету! А попал сюда Буран случайно. Дело было так. Однажды скупщик молочных продуктов у населения Иван Михайлович Седов направлялся в Кургановку. Выехал в поле — коровы пасутся, пастух на лошади скачет. Ход коня ладный, легкий — так и стелется! Подъезжает, разговорились. А Иван Михайлович нет-нет да бросит взгляд на лошадь. Отмечает сухость сложения. Поджарый-то он поджарый, а грудь — объемная. Не округлая, это больше для внешности лоск, а именно объемная — за счет длинных ребер. Задние ноги в белых носочках. Это, конечно, ничего не значит, но — отмечает. Ноздри точеные, большие, сухие. Лоб — выпуклый, «памятливый» должон быть. Просит проехаться — не запален, резвость есть. Но одна резвость погоду не делает. Пускает вперед — на проверку сил и выносливости. Версты две отмахали — и назад. Чувствует — с запасом, особой усталости нет. Если как следует подготовить — добрая выйдет лошадь. Надо только убедить директора совхоза препроводить Бурана на центральную усадьбу. И Бурана препроводили. Там он познакомился с рядом стоявшей рабочей лошадью Лаской и рассказал ей свою нехитрую биографию.
   Осенью привели меня сюда в незнакомую конюшню. Когда за мной пришел мой новый хозяин, я его сразу признал. На памяти была еще первая встреча, когда летом он пустил меня версты считать. Как он вскочил в седло! Не ожидал я от него такой прыти! Отпрянул в сторону, но не тут-то было. Он взял в оборот: подался вперед, резко дернул поводья книзу. Я вскинуть голову не успел. Пастух ездил, завалившись на круп. Будто не седок, а куль на спине! Если потник не подложит, кожу сдирало. А новый седок ловко вскочил, подался вперед — как прилип. Когда Проскакали туда-обратно, он разговаривал с пастухом. Мы запоминаем запахи и голоса. Пахло от него и конюшней. Это успокаивало. Голос — с хрипотцой, а не сиплый. Пока говорили, он дружески меня похлопывал, что располагало к себе и вызывало доверие.
   Я стал жить в деревне нового хозяина. Работе пошла легкая. За долгие зимние ночи я перевидел много снов. Однажды приснилась мать. Просто удивительно! Меня отняли от мамаши еще сосунком. Некоторое время я ее не видел. А потом она проходила мимо уже равнодушно. Как давно это было! Поэтому я сну удивился.
   Я вспомнил свой жеребячий возраст. Даже стригунком любил быть возле матери, щипать рядом траву. Тогда она и поведала про свое потаенное. Родилась моя мать Чалка в конном заводе. И чем взрослее она становилась, тем больше отходила от стандартов классной лошади. Тут и руководство завода спохватилось: почему? да что? да как? Стали выяснять, вспоминать да вычислять. И тут всплыло: перед тем как понести, моя бабка Домна по недосмотру конюхов пропадала в сельском табуне. Мать моя забракована и как бросовая лошадь продана на сторону для ломовых работ.
   Об этом она рассказала с болью. Я ее понимаю. Чем она виновата, что лошадиный мир так устроен. Одним холю да волю, призы да круги почета, а другим — грязь, зной, стужа, тяжкий воз — все сполна. И главное, поделать-то ничего нельзя. Одна порода — для одной цели, другая — для другой.
   Очень, наверное, было горько матери расставаться с прежней жизнью. Она, может, своим рассказом хотела во мне заронить особые чувства, Чтоб я помнил, откуда мы есть. Если она это имела в виду, старалась напрасно. Чувство клана у меня совершенно отсутствует. Это, видимо, от отца— колхозного жеребца Боя. Не знаю. Я его не видел никогда. А, может, от бабушки. Ведь она пренебрегла всеми условностями, отвергла многих титулованных претендентов и по зову сердца выскочила на луговой простор. Не знаю. А по мне все эти родословные — звук пустой. Вольные просторы, где вырос, я не променял бы и на десять родословных.
   Новый хозяин стал часто проезжать меня. А в день, когда навес наполнялся банным дымом, проездки длились дольше обычного. Хозяин после говорил ласковые слова, вываживал меня. Я больше получал хрумкой моркови, сырых яиц и овса. Наутро он особо проверял — проел корм или нет. Но аппетит был у меня хорошим, да и настроение стало шаловливым. Раньше, если меня обгоняли, я относился к этому спокойно. Дело житейское. Бывало, и сам не раз обставлял других, когда хозяин спешил и погонял меня. Но сейчас во мне взыграла ретивость. Когда позади нарастал топот копыт, мои ноги сами вскидывались выше и работали чаще. Хозяин не удерживал меня, и мы легко отрывались.
   Однажды мы заночевали в другом селении. Наутро мне дали лишь пригоршню овса, я понял, что придется снова бежать дольше обычного. Но на этот раз хозяин не стал меня выводить на проселочную дорогу, а машистым шагом направил на большой луг за селом, где уже была дюжина лошадей и много народа. Нас выстроили, взмахнули флажком, и мы рванули. Я хозяина привез к финишу первым».
   ...Районные соревнования Буран выиграл корпусов на десять. Когда праздник поугас, спустился Иван Михайлович к Томи и долго сидел у реки. Хотелось подольше удержать в себе это солнечное настроение. У нас каждый год после весенних работ устраивается такой праздник в райцентре, и добрая половина народа съезжается сюда поглядеть на состязания лучших лошадей 'района. О них потом долго вспоминают.
   Прошлым летом люди добрые сообщили и про Бурана. Видит Иван Михайлович, поработать стоит. Пригнал его, в порядок приводить начал. Был он запущен. Но при этом, как понял Седов, резвость хорошая, сила с запасом и, главное, есть дар на ходу выкладываться. Иному бог дал эти качества, а выказать их в деле — никак. Буран отдавался работе охотно. Вот на эту отдатливость при прочих его достоинствах Иван Михайлович и делал ставку.
   У Бурана характер и воля остались, несмотря на тяжелую работу в прошлом, что уже почти чудо. И в совокупности с его отдатливостью он мог добиться больших успехов.
   Сегодня объявили: от каждого района победитель поедет на областные соревнования.
   Через месяц Седов с Бураном приехали на областной праздник коневодства. Первый день прошел в приготовлениях. Во второй день на открытии, вначале показали представление: картинно прошли конники гражданской, были не забыты кавалерия Великой Отечественной и работяга-лошадь тыла. Конзавод, где все это проходило, устроил выводку своих питомцев. Громко по динамику объявлялись завоеванные призы, родословные лошадей. В общем, открылся праздник ярко и подготовленно.
   На следующий день начались соревнования. Первыми вышли двухлетки, потом стартовали трехлетки завода. С четырехлеток и старше заводские уже скакали с сельскими. В финале должны были стартовать три призера прошедших соревнований. Остались рыжий заводской Динамит, саврасая кобыла Пулька из колхоза имени Коминтерна и Буран. Неожиданно к ним приставили еще четвертого заводского вороного жеребца. Объявили, что он показал одинаковое время с Пулькой. Лошади приняли старт, понеслись. Вперед вырвались Пулька и этот вороной. Буран шел третьим. Потом кобыла стала понемногу сдавать. Вот она и позади.
   — Давай, давай,— повторяет Иван Михайлович вороному, который все еще впереди.— При такой резвости до финиша тебя не хватит!
   Но сам держит его на контроле: все-таки впереди — темная лошадка. Чтоб не упустить вороного, у Бурана приходится просить еще резвости. Впереди—немалая дистанция, и таким манером складывать скачку не хотелось бы. Вот осталось меньше полкруга. Буран постепенно нагоняет вороного. Что такое! Тот резко отстает и уступает. В это время налетает Динамит. «Налетает», это, конечно, чересчур. Но Ивану Михайловичу так показалось. Его внимание было приковано к вороному: не упустить бы1 Вороной, выходя на внешнюю сторону круга, заступает дорогу Бурану. И в это время сзади топот и храп. Иван Михайлович оглядывается — на полкорпуса приблизился Динамит. Пока Буран выматывался с вороным, Динамит отсиживался сзади. И вот при выходе из игры вороной выкидывает такую штуку! Но Буран в этой скачке превзошел себя. Это просто так говорится — превзошел себя. Может, он только приблизился к себе! В броске перед финишем выложился здорово! Тут уж ни на что не обращаешь внимания, пересек черту — тогда только Иван Михайлович опомнился. Вываживает Бурана, а сам успокоиться не может, да и Буран дышит тяжело.
   По радио объявляют: Буран и Динамит показали одинаковое время. За оградой среди болельщиков поднялся шум.
   —...Да-а-а!.. Подкузьмили нас Буран,— говорит Иван Михайлович.— Если б не это, быть бы нам у финишного столба единственными. Но и то утеха — выдали призерам по двести рублей, дипломы и объявили: победители едут в Томск, где через двадцать дней зональные соревнования.
   ... Ты прости меня, мой ветроногий,— поглаживая Буране, сказал Иван Михайлович,— не поехать нам никуда. Двадцать дней! Не получится. Эдак мы от дома отобьемся, гастролерами заделаемся. Тут каждый день год кормит. Макушка лета скоро, сенокос на носу. Да и сам посуди — наша ли эта жизнь? Вишь, как с нами обошлись! У них тут свои законы, свой мир, своя жизнь. Хотя, что и говорить! — это особый мир. Мир азарта и страстей, мир порывов и мгновений. Когда человек оседлал лошадь, он резко сократил расстояние и «оседлал» время. Минуты — куда там! На секунды счет пошел, даже на доли секунды! Это — с точки зрения скачек.
   А у нас с тобой иная точка зрения. Мы с тобой — другой судьбы, работяги. Как ни крути, перво-наперво «лошадиная сила». Та самая, что на моторах значится, корма подвозит, сено помогает косить. Этим и живем. И жизнь наша, наверное, важнее того мира, где мы с тобой, мой друг, побывали.
   —... Вот и довелось мне пожить в том мире, где росла моя мать,— «размышлял» Буран, стоя в конюшне. На конзаводе я освоился быстро. Казалось, именно в этом деннике я и стоял всю жизнь. Но только забудешься, перед глазами вставала гладкая лента Томи, зеленый луг со стадом коров, знакомые просторы. А утром, как выведут на проездку, я снова входил в этот новый, но ставший близким мир. Казалось, только и делал всю жизнь, что проминался вместе с другими лошадьми, слышал азартные крики и выкладывался в день соревнований.
   Потом все забылось. Не совсем, а отошло куда-то. Вернулись мы домой и все, чем я жил в эти быстро промелькнувшие дни, будто и не со мной было. А теперь с хозяином мы ездим на покос и по деревням закупать молочные продукты. На привычном пути хозяин молчит о своем, а я о своем. Иногда он запевает песню, и я радуюсь. Значит, он вспомнил о чем-то хорошем...
  
  
   Владимир ИВАНОВ
"Коневодство и конный спорт" №9, 1989г., с.37-38
К оглавлению

Прочитал сам, поделись с другом