О журнале  
Поиск
Конный спорт
Нелегок путь к Олимпу
Петушкова Е
Е. ПЕТУШКОВА, заслуженный мастер спорта СССР
   (Отрывок из книги «Две половинки сердца»)
  
   За время выступлений на Пепле у меня было много тренеров, они менялись в группе выездки, и каждому из них я от души благодарна. Но всеми успехами больше всего я обязана одному человеку — Григорию Терентьевичу Анастасьеву.
   Есть сказка — кажется, немецкая,—как один из трех братьев нарисовал на стволе дерева девушку, второй вырезал ее из дерева, а третий оживил. Кому же она должна была принадлежать? И мудрец рассудил, что третьему. Кто вдохнул в нее жизнь, тот ее создатель.
   Так создал Терентьич меня как спортсменку.
   Тренер и спортсмен — в этом двуединстве заключено нечто большее, нежели в двуединстве «учитель и ученик». Ученик может быть продолжателем дела учителя, но он никогда не будет продолжением его самого. Тренер же часто видит в воспитаннике собственное «я», воплощение, может быть, несбывшегося. Отсюда отеческое отношение к спортсмену, забота о нем. Тренер прощает воспитаннику то, чего не мог бы простить учитель ученику. Бывает, он своими руками отдает спортсмена другому тренеру, считая, что ученику это принесет большую пользу.
   Как грустно, что порой ему платят черной неблагодарностью!
   Можно по пальцам пересчитать выдающихся спортсменов, тренировавшихся абсолютно самостоятельно: времена гениальных самоучек и одиночек давно миновали. В конном же спорте совершенно необходимо, чтобы опытный, умный взгляд постоянно корректировал тебя — правильно ли выполнено упражнение, в должном ли темпе.
   Когда Терентьич стоял на манеже с бичом в руке, еле заметными взмахами подправляя лошадь (по-моему никто в мире так не понимал лошадей),—это напоминало настройку скрипки.
   Но еще в большей степени его тренерскому таланту было свойственно умение настраивать на борьбу душу спортсмена. Как психологически точно умел он пользоваться в интересах дела моим природным упрямством. Перед соревнованиями же мне обычно казалось, что ничего не получается. Везде всегда возможны мелкие шероховатости, но я преувеличивала их значение, стремясь к некоему недостижимому идеалу. В этот момент Терентьич знай меня нахваливал—даже излишне, если рассуждать с точки зрения техники,— и это меня ободряло.
   Кизимов, Калита, Петушкова — в таком составе наша сборная просуществовала много лет. Вели мы себя перед соревнованиями по-разному. Скромный, молчаливый Кизимов любил перед стартом начищать снаряжение — оголовье, ремни. Он их смазывал, перетирал, драил до бесконечности. Обаятельный, общительный Калита внешне выглядел спокойным, и что творилось у него внутри—было видно, пожалуй, одному Терентьичу, потому что внезапно старик принимался злить Ивана, выводить из себя: «Не получается принимание, нет, опять не получается — не умеешь работать как следует, и нечего было сюда ехать!» Калита сердился, ругался, Терентьич делал вид, что страшно обижен, отходил...
   Иные думали, что Анастасьев сам себя в руках держать не умеет, поэтому других дергает. Но они не понимали, что соревновательный настрой не всегда создается успокоительными словами и валериановыми каплями.
   ...Анастасьев родился в семье крестьянина-бедняка, батрачил, после революции устанавливал на селе Советскую власть. Вся его сознательная жизнь связана с красной кавалерией, и, уйдя в отставку в звании полковника, он возглавил сборную страны по конному спорту. В ту пору в сборной не было старших, главных тренеров — выездкой, конкуром, троеборьем ведал один Анастасьев, а всеми организационными вопросами — Владимир Викторович Крыжицкий.
   Необычайный природный ум, способность мыслить глубоко и масштабно, видеть перспективу и неуемная энергия помогали Григорию Терентьевичу добиваться успехов, что называется, по всей ширине фронта. Шестидесятые годы принесли нам успехи и в выездке (Рим, Олимпиада), и в конкуре (выигрыш Кубка Наций), и в троеборье (победы на первенстве мира 1962 и 1965 годов).
   Позже у руля сборной стали появляться другие специалисты, а Анастасьев, чувствуя, что силы уже не те, оставил за собой только выездку.
   И вот вершина — двойной триумф 1970 года в Аахене. Мы возвращаемся в Москву, на аэродроме множество встречающих, и мои друзья случайно слышат фразу, сказанную одним из тогдашних руководителей нашей федерации: «Ну вот, теперь Терентьевичу пора на заслуженный отдых».
   На другой день по приезде Анастасьеву говорят: «Григорий Терентьевич, есть мнение перевести вас в городской Спорткомитет. То есть не вас, а вашу ставку—мы возьмем на ваше место молодого специалиста, вы как работали, так и работайте, а его готовьте себе на замену». Это было неожиданно и равносильно пощечине. Оскорбленный Терентьич ответил, что если он больше не нужен, пусть ему так и скажут, а своим трудоустройством он может заняться сам.
   В тот же день Григория Терентьевича видели в приемной руководства Спорткомитета, а этого обстоятельства (хотя на прием он не попал) оказалось достаточно, чтобы на следующий день его попросили забыть о вчерашнем разговоре.
   Но такое не забывается, случай остался для Терентьича незаживающей раной.
   Иногда говорят: «Незаменимых нет». Это неправда. Каждый человек в жизни незаменим, особенно такой, как Анастасьев. Обидно и горько, что окружающие понимают это подчас лишь тогда, когда сделать замену заставляет смерть.
   Теперь административных ставок при конном спорте стало больше, кабинетов больше, письменных столов больше и за ними сидят молодые, крепкие люди. Только успехов сделалось поменьше, чем тогда, когда нас тренировал, нами руководил один старик со своей неизменной записной книжечкой.
   Я нарушила последовательность изложения событий — до чемпионата мира 1970 года была Олимпиада-68, первая из двух моих Олимпиад. Но я сделала это сознательно, чтобы рассказ об олимпийских стартах свести воедино.
   Мексика — моя хрустальная мечта детства. И вот мечта сбывалась.
   Лошадей в Мехико везли особым самолетом. С ними были только ветеринарный врач Анатолий Доильнев и коноводы. Лошади стояли в тесных боксах, их пугал шум моторов, их укачивало. Ноги были забинтованы, под бинтами — поролоновые прокладки, на головах ременные капсюли, выложенные внутри резиной, чтобы не разбить затылок о низкий потолок. Мы думали, что все это хорошо предохранит животных, но оказалось, что кожа под прокладками сопрела до мяса, тем более, во время посадок лошадей не выводили: пришлось бы развинчивать боксы. Когда самолет приземлился, стал отчаянно биться Ихор. В такой ситуации пилот имеет право пристрелить лошадь. Но Толя Доильнев грудью встал на защиту Ихора, сделал ему успокаивающий укол...
   Мы приехали в Мехико за месяц до открытия Олимпиады, день за днем проходил в этом одуряющем однообразии, и через две недели я почувствовала своего рода психологический кризис. Все мне сделалось неинтересно, а интересное было недоступно.
   Подробности соревнований сейчас уже сгладились в памяти. Помню, как была рада нашему командному «серебру» — все-таки будет и у меня олимпийская медаль. Помню, каким мрачным ходил перед переездкой Кизимов, проигрывавший Неккерману около 20 баллов, и как дивились его настроению приветливые и общительные мексиканцы. Им трудно было поверить, что это из-за места, которое он занимает,— ничьи места их решительно не волновали, и они спрашивали у меня, не обидел ли кто Кизимова.
   На другой день Иван Михайлович Кизимов стал олимпийским чемпионом, повторив успех Филатова.
   Оставалось два дня до отлета, у меня на них были самые радужные планы, я столько еще хотела посмотреть...
   Но утром не смогла встать с постели. Состояние было, как после тяжелой болезни. Я не сразу тогда поняла, что апатия, отупение естественные после соревнований, которые даются тебе высочайшим напряжением, а когда они заканчиваются, то оказывается, что организм исчерпал все силы.
   Позже я узнала, что после Олимпийских игр иные спортсмены по нескольку месяцев не могут прийти в себя.
   ...Олимпиада в Мюнхене давалась тяжелее. Мы ехали бороться за первое место в командном зачете, но на команду сыпалось несчастье за несчастьем.
   В Москве тогда стояла жара, в Западной Европе было холодно. По дороге простудился Тариф, конь Калиты, и Иван Александрович был вынужден пересесть на запасного — Торпедиста, лошадь гораздо ниже классом. Потом захромал у Кизимова Ихор. Тариф постепенно превозмогал свою пневмонию, хотя был еще слаб—его только выводили шагать в поводу. Внезапно у Торпедиста обнаружилась хромота на все четыре ноги. И я вдруг заметила, что Пепел слегка прихрамывает — на крутых поворотах или в углу манежа. Я сказала об этом Терентьичу, он без особой уверенности ответил: «Ничего, ничего, это, наверное, ты не так поводом работаешь».
   Что оставалось говорить бедному Терентьичу, когда у него на глазах буквально разваливалась великолепная команда?
   Но беда не приходит одна. Когда на следующее утро я пришла на тренировку, Терентьич печально сказал: «Ты, Ляля, была права—Пепелто на передние ноги едва наступает».
   В принципе ничего особенно страшного не было — просто камешки, которые попадаются в песке манежа, вызывают так называемую «наминку» — острое воспаление в толще копыта, очень болезненное.
   Ветеринар Толя Доильнев вскрыл опухоли на обоих копытах Пепла, удалил гной, но боль была сильная. Две ночи подряд Терентьич и Толя сидели в деннике, парили передние ноги моей лошади в ведрах с горячей водой и бальзамом. Пепел вынул бы ноги, если бы они ушли, и они по очереди дремали там прямо на сене.
   ...Мне повезло с жеребьевкой. Участников Большого приза, поскольку их было много, поделили на две группы, и я попала на второй день. Кизимов и Калита — на первый. Калите пришлось все-таки сесть на Тарифа (Торпедист совсем обезножел), и он проявил большое мужество, став шестым на лошади, только что оправившейся от воспаления легких.
   Впрочем, как здесь не сказать о мужестве и терпении Тарифа?
   В общем, после первого дня по сумме результатов двух участников мы отставали от команды ФРГ очень значительно—на 121 балл, и передо мной стояла задача отыграть эту разницу.
   Баллов своих я не помню — помню только ощущение крайней сосредоточенности. Толя Доильнев пошел на одно ухищрение: распрямил жестяной совок, вырезал пластинки по форме копыт и перековал Пепла так, что пластинки оказались под подковами. Это несколько уменьшало боль. На разминке Пепел всетаки прихрамывал, но Толя уверял, что через полчаса он разойдется. Я не могла не верить, но нервы были натянуты как струны, и мысль о том, выдержит ли конь, отвлекала от мысли, выдержу ли я.
   Наша команда победила. Вопреки всему. В личном зачете выиграла Линзенгофф, я была второй.
  
"Коневодство и конный спорт" №10, 1980г.
К оглавлению

Прочитал сам, поделись с другом


Заслуженный тренер СССР Г. Т. Анастасьев со своей талантливой ученицей Е. Петушковой на Пепле. 1971 год.