О журнале  
Поиск
Литературная страничка
Молтразио
Канконьи М.

   Я уже говорил, что лошади не умные. Но инстинкт, предупреждающий их об опасности, стоит больше любого рассуждения. Молтразио был жеребец с норовом, своевольный, делал то, что ему хотелось, этим и портил свою жизнь. Он был сыном Веццано, внуком великого Ортелло.
   При первом взгляде на него сразу же бросалась в глаза его сила. Позже вы замечали слишком крупную голову. Непривлекательное, неуклюжее сочетание. Но зато какая грудь, какие лопатки, какие ноги! Когда он подходил к двери, то казалось, что вот-вот выбьет ее. Глаза сверкали на его темной морде, и в полумраке денника он внушал страх. Не один раз перед отмашкой он сбрасывал с себя Уго и Риккардо. Если на старте случалась неразбериха, то виноват в этом был он: все были готовы, а Молтразио поворачивался задом к стартеру. Но уж если начинал скачку, то с каким неистовством он устремлялся вперед! Уго говорил, что у него руки обламывались, когда он сдерживал жеребца на первых двухстах метрах, которые невежде кажутся пустяком, в на самом деле имеют такое же значение, как и хорошее начало в шахматах. На этом отрезке занимают позицию, есть время и подумать. Но нелегко сохранить холодную голову и строить планы, находясь в седле у Молтразио.
   Мы выступали на приз Триеннале — пробной скачке для трехлеток. Молтразио не дождался, когда отпустят стартовые резинки, рванулся вперед, и Уго вылетел из седла. Свободный и могучий, жеребец иступленно несся вдоль поворота, прошел большой поворот, вылетел на прямую и, только промчавшись мимо столба, метров через двести остановился. Когда его опять привели на старт, где в ожидании стояли другие лошади, кто-то из публики засмеялся. Нелепо было пускать его после такого напряжения. Но Молтраэио ушел на дистанцию и пришел вторым в борьбе с соперником, уступив ему у самого столба.
   К концу сезона Молтразио провел 12 скачек, но победил только в четырех, и среди них не было ни одного крупного приза. Лучшим его результатом стало третье место в сентябрьском призе Сент Леджер.
   В Филиберто и в призе Италии не стоило искать его имя среди призеров, в Париоли он остался у столба, а в Дерби не участвовал.
   Хозяин был прав, продавая его. Когда жеребца увозили от нас, мы собрались во дворе. Молтразио, громко стуча копытами, поднялся в фургон и, войдя внутрь, быстро повернулся, задрав вверх свою тяжелую морду. Уго, которому больше всего досталось из-за него, помахал ему рукой. Мы все засмеялись. «Убирайся к черту»,— подумал я, поворачиваясь к нему спиной. Жеребца купил какой-то знатный южанин, кажется калабриец, крупный землевладелец, державший конюшню в Риме. Его сын участвовал в ипподромных соревнованиях, и мы думали, что Молтразио попадет к нему в руки. Возможно, они и «выхолостят» его. Но в четыре года Молтразио вернулся на дорожку.
   Он выступал на ипподроме Капаннелле, поэтому я редко видел его. Я неохотно езжу в Рим, к тому же мы, северяне, немного пренебрежительно относимся к скачкам в столице из-за плохого грунта на Капаннелле. Первым о нем заговорил Уго, вернувшись с Дерби. В тот день Молтразио бежал в пустячном гандикапе и выиграл.
   — Черт возьми! — рассказывал Уго.—Ты должен был его видеть. Он дал Кеннебе восемь корпусов, а вышел на последних двухстах метрах.
   — Кто его научил? — удивился я. В июне Молтраэио выиграл приз Омниум. Омниум — это важная скачка, но лучшие лошади, обычно, в ней не участвуют: земля в это время на Капаннелле слишком жесткая. Вечером мы сидели в баре, из которого видно, кого проводят из конюшен на ипподром. Было душно, пыльный запах сена стоял в воздухе и, казалось, заволакивал свет первых фонарей. По радио передавали результаты воскресных скачек. Пораженные, смотрели мы Друг на друга.
   — У него не было соперников,— пояснил Риккардо.
   — Да,— сказал бригадир,— но там же был Пелиньо.
   — А кто такой Пелиньо? — послышался из темноты чей-то голос.
   — Ладно, посмотрим, что он покажет у нас,— решил Риккардо.
   Мы увидели его через несколько дней на Гран Премио. Молтразио вышагивал в паддоке, высоко поднимая ноги, и жокей подпрыгивал в седле, будто ехал рысью. А как он бил копытом по песку! Пришел он третьим. Жеребец был весь в поту, с боков у него свисали хлопья пены, а сам он казался почти что черным. Когда в паддоке его покрывали попоной, я подошел к нему и легонько похлопал по носу.
   — Мы старые друзья,—сказал я мальчику, державшему его под уздцы. Рядом стоял и наш хозяин. Он искоса наблюдал за нами, продолжая слушать какого-то толстяка, что-то говорившего ему, размахивая руками. Хозяин был в хорошем настроении — наш Хогарт выиграл скачку — и на лице его все время было радостное выражение.
   Осенью Молтразио вернулся в Милан и выиграл приз Семпионе. Семпионе не из первостепенных призов, но миланцы любят его. Это была правильная скачка: грунт был слегка влажен и лошади скользили по нему, как по бархату. В паддок Молтразио ввел, глупо посмеиваясь, черноволосый юноша с ослепительно белыми зубами, сын его нового хозяина.
   — Ну смотри, чтоб у тебя голова теперь не закружилась,— подумал я, видя, как все вокруг поздравляют его. Мы выставили на скачку двух лошадей, но одна из них пришла третьей, а другая осталась сзади, поэтому хозяин быстро ушел с трибуны.
   В пять лет Молтраэио все еще выступал, и я, читая о результатах скачек в «Спортсмене», не понимал, что хотели сделать с ним его новые хозяева. Он выиграл посредственный приз Эллингтон, пришел вторым в Омниуме, четвертым в Гран Премио, а осенью опять был в Милане на призе Семпионе. Я смотрел, как он ходил по паддоку, дожидаясь своего жокея. Если лошадь продолжает бегать до старости, то потом она почти наверняка попадает на бойню. Это правило. По пальцам можно пересчитать скакунов, переведенных на конные заводы после долгой спортивной жизни. Я думал об этом, наблюдая за Молтразио, выходившим с закинутой вверх головой из подземного перехода.— Вот от спеси только тебя не избавили,— проворчал я ему вслед.
   При пуске стартовых резинок произошла какая-то заминка, и жокей, решив, что судья отменит старт, удержал Молтразио на месте. Остальные лошади бросились вперед, и Молтразио сразу же потерял по крайней мере 50 метров. Но он не остался у столба, а пустился в погоню. В одиночестве мчался он вдоль ограждения на другой стороне поля, словно несся в атаку на неприятеля. Зрители, помню, возбужденно зашумели. При входе в большой поворот Молтразио сократил отрыв наполовину.
   — Он сдохнет,— сказал я про себя. Я чувствовал, как колотится мое сердце. К середине поворота он был в хвосте у последней лошади, на выходе из него группа смешалась и трудно было рассмотреть всех лошадей. Вперед вырвались Чимбро и Пауло, которые к середине прямой на несколько корпусов опережали основную группу, тяжело двигавшуюся вперед вдоль ограждения. Жокеи подняли хлысты. Неожиданно на середину дорожки выдвинулось темное пятно, над которым виднелся красный картуз. Это был Молтразио.
   — Виберти! — кричали с трибун, подбадривая жокея. С каждым броском резко сокращая расстояние, он у трибун достал двух «беглецов».
   — Молтразио! — закричал я, вскинув вверх кулаки. Впервые мне пришлось кричать на скачках. Даже тогда, когда на дорожке бегут наши лошади, я сохраняю сдержанное достоинство; в нашей профессии это почти что обязанность. Чимбро уступил, а Пауло, сопротивляясь, продолжал свой рывок, как в агонии задирая вверх морду. Он выиграл полголовы у Молтразио, по-прежнему скакавшего, вытянувшись в струнку.
   Лицо у меня горело.
   — Не кипятись,— сказал мне знакомый, проходя мимо и ткнув пальцем мне в живот. Мне стало стыдно, и когда лошади возвращались обратно, я остался на месте. Пауло, победитель, выглядел совсем обессиленным, а Молтразио, казалось, наоборот, мог бы провести еще одну скачку.
   Молтразио скакал и на следующий год. Весной он выиграл три скачки в Риме, а в октябре его привезли в Милан. Он был записан на приз Жокей клуба, который считается чем-то вроде реванша за Гран Премио, разыгрывающегося в июне. От нас в скачке участвовал Каналетто — победитель Гран Премио, лучший в своей возрастной группе. Каналетто был немного коротковат в корпусе, не обладал особой скоростью, но был очень силен на длинных дистанциях, поэтому хозяин решил послать его в Англию на Золотой кубок. Жокейприз был его последней скачкой в Италии, и никто не сомневался, что он легко выиграет его. Наиболее опасными противниками были Порт Артур и Эудорус, много выступавшие в этом сезоне. Да, дорожка была за нас, потому что все утро шел дождь и земля раскисла. Молтразио с его массой пришлось бы вдвойне потрудиться. Да и кто думал о Молтразио?
   Хозяин даже не составил плана. Уго сдерживал Каналетто до середины большого поворота, следуя за Эудорусом и Порт Артуром, потом, при выходе на прямую, он чуть-чуть «тронул» лошадь и сразу же отбросил всех назад. У меня возникло такое чувство, будто кто-то ласково поглаживает меня рукой. Это, наверное, ощущаешь всегда, когда до мельчайших подробностей сбывается твое предположение.
   Молтразио показался у середины прямой. Весь почерневший, он упрямо и дерзко скакал по центру дорожки и был похож на темную тучу, которая неумолимо затягивает чистое небо. Волна не то смятения, не то изумления прокатилась по трибунам. Каналетто в это время мягко и ровно двигался вперед вдоль ограждения. Уго в это время взялся за хлыст.
   Биберти тоже поднял хлыст, и у трибун Молтраэио был у нас за спиной. Оставалось 100 метров, и мы видели, как огромное черное тело Молтразио скользило по светлому корпусу Каналетто, понемногу заслоняя и скрывая его. В 20 метрах от столба из-под темного пятна едва виднелась тонкая светлая полоска, нос Каналетто. У столба полоска пропала: две лошади слились в одну, и казалось, что на Молтразио сидят два жокея, неистово взмахивающие хлыстами.
   На табло загорелось: первое место — фотофиниш; третье — Порт Артур; четвертое — Анцопетто. Хозяин не стал ждать, когда в судейской проявят пленку, и я, не оборачиваясь, почувствовал, как он быстро уходит с трибуны. Мне пора было идти встречать Каналетто.
   У выхода на дорожку теснилась толпа, которая ждала Молтразио, и когда он сошел с дорожки, все бросились к нему. Уго, прижав кулаки к животу, стискивал поводья и не говорил ни слова.
   — Может быть, ты и выиграл, — проговорил я сквозь зубы, не оборачиваясь к нему. Я слышал, как он вздохнул. За спиной у нас кричали, аплодировали. Молтразио шел следом за нами, и я отчетливо слышал, как похрустывал под его копытами гравий на дорожке. С трудом я пересилил себя, чтобы не оглянуться.
   Выяснили результат по фотофинишу: голова в голову, ничья.
   На приз Семпионе мы не записывались, но я все-таки попросил хозяина отпустить меня в Милан. Он не спросил меня о причине и сам предложил подвезти меня на машине, так как тоже ехал в город.
   Как только мы въехали в пригород Милана, шофер сразу же свернул в сторону ипподрома. Хозяин сидел, сложив руки на набалдашнике трости, и не глядел на меня. Он не взглянул на меня и ничего не сказал даже тогда, когда мы подъехали к служебному подъезду и шофер, затормозив, вышел из машины и открыл ему дверцу. Ощущение того, что кто-то читает твои мысли, всегда раздражает, и я уже готов был сказать шоферу, что собирался ехать в центр. Но хозяин ждал меня, да и мне самому очень хотелось посмотреть на Молтразио.
   Он легко выиграл скачку. У него не было противников, кроме уже давно знакомых, загнанных Эудоруса и Порт Артура. Но до самого столба Молтразио скакал с такой страстью, как будто скачка должна была продолжаться еще 100 метров. Хозяин пошел со мной в паддок посмотреть на лошадей. Там стоял все тот же юноша с белозубой улыбкой. При виде хозяина его лицо прямо-таки засияло. Он, конечно, ждал вежливых поздравлений, но хозяин молча повернулся к нему спиной. В двух шагах от нас, весь покрытый потом, перебирал ногами Молтразио. Пока его накрывали попоной, мальчишка держал жеребца под уздцы, а он вскидывал ноги, бил копытами и бросался в стороны. Так и хотелось сказать, что в эту минуту он старался показать себя и отказывался от попоны, потому что она скрыла бы его от наших глаз.
   В тот вечер, сидя на конюшне, я долго думал о нем. Молтразио скакал много, выигрывал второстепенные призы, но его имя не появилось ни в одной классической скачке, за исключением приза Жокей клуба. Этого было слишком мало, чтобы дать ему место на конном заводе. Его хозяин не разводил лошадей. Молтразио будет еще выступать ради удовлетворения суетного тщеславия мальчишки с ослепительными зубами, но весь его тяжкий труд станет напрасен. Рано или поздно он охромеет, его продадут и так он дойдет до своего конца. То была последняя скачка сезона в Риме, последняя скачка Молтразио и его последняя победа.
   Прошло совсем немного времени после этих событий, и в один прекрасный день к нам во, двор въехал фургон. Из него выпрыгнул Уго, и мальчишки побежали откидывать задний борт. Каково же было удивление, когда там увидели Молтразио. Он не стал ждать, когда его позовут выйти на улицу. Громко стуча копытами, он прошел вперед и вышел на середину двора. Хозяин перекупил его, ничего не сказав нам об этом.
   Лошади не умные. Молтразио не знал, что спасся от беды и смерти, что впереди его ждала жизнь племенного жеребца. Но почему он был тогда такой гордый? Конечно, инстинкт... Но к чему эти бессмысленные разговоры? Мне надо было бежать, готовить денник: мне хотелось командовать, кричать...
  
  
   Манлио КАНКОНЬИ
  
   Глава из книги «Карьера Пимлико»
  
   Перевод с итальянского Н. БОГДАНОВА
  
"Коневодство и конный спорт" №6, 1981г.
К оглавлению

Прочитал сам, поделись с другом