О журнале  
Поиск
Литературная страничка
Великолепная шестерка
Васильев Б.

   Кони мчались в густом сумраке. Ветви хлестали по лицам всадников, с лошадиных морд капала пена, и свежий нешоссейный ветер туго надувал рубашки. И никакие автомашины, никакие скутера, никакие мотоциклы не шли сейчас ни в какое сравнение с этой ночной скачкой без дорог.
   — Хэлло, Вэл!
   — Хелло, Стас!
   Пришпорь, Роки, своего скакуна! Погоня, погоня, погоня! У тебя заряжен винчестер, Дэн? Вперед, вперед, только вперед! Вперед, Вит, вперед, Эдди! Приготовь кольт и вонзи шпоры в бока: мы должны уйти от шерифа!
   Что может быть лучше топота копыт и бешеной скачки в никуда? И что из того, что худым мальчишеским задам больно биться о костлявые хребты неоседланных лошадей? Что из того, что лошадиный галоп тяжел и неуверен? Что из того, что лошадиные сердца выламывают ребра, из пересохших глоток рвется надсадный хрип, а пена стала розовой от крови? Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?—Стой! Да стой же, мустанг, тпру!.. Ребята, отсюда — через овраг. Дырка за читалкой, и мы—дома.
   — Ты молодец, Роки.
   — Да, клевое дельце.
   — А что делать с лошадьми?
   — Завтра еще покатаемся.
   — Завтра — конец смены, Эдди.
   — Ну, так что? Автобусы наверняка придут после обеда!
   Автобусы из города пришли за второй лагерной сменой после завтрака. Водители торопили со сборами, демонстративно сигналя. Вожатые отрядов нервничали, ругались, пересчитывали детей. И с огромным облегчением вздохнули, когда автобусы, рявкнув клаксонами, тронулись в путь.
   — Прекрасная смена, — отметила начальник лагеря Кира Сергеевна. — Теперь можно и отдохнуть.
   Через неделю после начала этого завершающего этапа в лагерь приехала милиция. Кира Сергеевна проверяла пищеблок, когда доложили. И это было настолько невероятно, настолько дико и нелепо применительно к ее лагерю, что Кира Сергеевна рассердилась.
   — Наверняка из-за каких-то пустяков, — говорила она по пути в собственный кабинет. — А потом будут целый год упоминать, что наш лагерь посещала милиция. Все так мимоходом беспокоят людей, сеют слухи, кладут пятно.
   — Пригласите физрука, — распорядилась Кира Сергеевна. — На всякий случай. Она встала перед своим кабинетом, сочиняя отповедь в адрес бестактных блюстителей порядка. Подготовив тезисы, оправила идеально закрытое, напоминающее форму, темное платье и решительно распахнула дверь.
   — В чем дело, товарищи? — строго начала она. — Без телефонного предупреждения врываетесь в детское учреждение...
   У окна стоял милицейский лейтенант настолько юного вида, что Кира Сергеевна не удивилась бы, увидев его в составе первого звена старшего отряда. Лейтенант неуверенно поклонился, глянув при этом на диван. Кира Сергеевна посмотрела туда же и с недоумением обнаружила маленького, худого, облезлого старичка в синтетической, застегнутой на все пуговицы рубашке. Тяжелый орден Отечественной войны выглядел на этой рубашке столь нелепо, что Кира Сергеевна зажмурилась и потрясла головой в надежде все же увидеть на старике пиджак, а не только мятые брюки да легкую рубаху с увесистым орденом. Но и при вторичном взгляде ничего в старике не изменилось, и начальник лагеря поспешно уселась в собственное кресло, дабы обрести вдруг утраченное равновесие духа.
   — Вы Кира Сергеевна? — спросил лейтенант.—Я участковый инспектор, решил познакомиться. Конечно, раньше следовало, да все откладывал, а теперь...
   Лейтенант старательно и негромко излагал причины своего появления, а Кира Сергеевна, слыша его, улавливала лишь отдельные слова: заслуженный фронтовик, списанное имущество, воспитание, лошади. Она смотрела на старого инвалида с орденом на рубашке, не понимала, зачем он тут, и чувствовала, что старик этот, в упор глядя беспрестанно моргающими глазками, не видит ее, точно так же, как она сама не слышит милиционера. И это раздражало ее, выбивало из колеи, а потому пугало. И она боялась сейчас не чего-то определенного—не милиции, не старика, не новостей, а того, что испугалась. Страх нарастал от сознания, что он возник, и Кира Сергеевна растерялась и даже хотела спросить, что это за старик, зачем он здесь и почему так смотрит. Но эти вопросы прозвучали бы слишком по-женски, и Кира Сергеевна тут же подавила робко трепыхнувшиеся в ней слова. И с облегчением расслабилась, когда в кабинет вошли старшая пионервожатая и физрук.
   — Повторите, — строго сказала она, заставив себя отвести глаза от свисающего с нейлоновой рубашки ордена. — Самую суть, коротко и доступно,
   Лейтенант смешался. Достал платок, вытер лоб, повертел форменную фуражку.
   — Собственно говоря, инвалид войны, — растерянно сказал он.
   Кира Сергеевна сразу почувствовала эту растерянность, этот чужой страх, и ее собственная боязнь, ее собственная растерянность тут же исчезли без всякого следа. Все отныне встало на место, и разговором теперь управляла она.
   — Скудно выражаете мысли. Милиционер посмотрел на нее, усмехнулся.
   — Сейчас богаче изложу. У почетного колхозного пенсионера героя войны Петра Дементьевича Прокудова угнали шестерых лошадей. И по всем данным угнали пионеры вашего лагеря.
   Он замолчал, и молчали все. Новость была ошарашивающей, грозила нешуточными осложнениями, даже неприятностями, и руководители лагеря думали сейчас, как бы увернуться, отвести обвинение, доказать чужую ошибку.
   — Конечно, кони теперь без надобности, — вдруг забормотал старик, при каждом слове двигая большими ступнями.—Машины теперь по шаше, по воздуху и по телевизору. Конечно, отвыкли. Раньше, вон, мальчонка собственный кусок не доедал—коню нес. Он твой хлебушко хрумкает, а у тебя в животе урчит. С голодухи. А как же? Все есть хотят. Это машины не хотят, а кони хотят. А где же возьмут? Что дашь, то и едят.
   Лейтенант невозмутимо выслушал это бормотание, но женщинам стало не по себе: даже физрук заметил. А был он человеком веселым, твердо знал, что дважды два четыре, а потому и сохранял в здоровом теле здоровый дух. И всегда рвался защищать женщин.
   — Чего мелешь-то, старина? — добродушно улыбнувшись, сказал он. — «Шаше», «шаше»! Говорить бы сперва выучился.
   — Он контуженный, — глядя в сторону, тихо пояснил лейтенант.
   — А мы не медкомиссия, товарищ лейтенант. Мы — детский оздоровительный комплекс, — внушительно сказал физрук. — Почему считаете, что наши ребята угнали лошадей? У нас современные дети, интересуются спортом, электроникой, машинами, а совсем не вашими одрами.
   — Шестеро к деду ходили неоднократно. Называли друг друга иностранными именами, которые я записал со слов колхозных ребят. — Лейтенант достал блокнот, полистал. — Роки, Вел, Эдди. Есть такие?
   — В первый раз... — внушительно заговорил физрук.
   — Есть, — тихо прервала вожатая, начав буйно краснеть. — Игорек, Валера, Андрей. Это же великолепная шестерка наша, Кира Сергеевна.
   — Этого быть не может, — твердо определила начальница.
   — Конечно, бред! — тотчас подхватил физрук, адресуясь непосредственно к колхозному пенсионеру.— С похмелюги, отец, поблазнилось? Так с нас, где сядешь, там и слезешь, понял?
   — Перестаньте кричать на него, — негромко сказал лейтенант.
   — Поди, пропил коняг, а на нас отыграться хочешь? Я тебя сразу раскусил!
   Старик вдруг затрясся, засучил ногами. Милиционер бросился к нему, не очень вежливо оттолкнув пионервожатую.
   — Где у вас уборная? Уборная где, спрашиваю, спазмы у него.
   — В коридоре, — сказала Кира Сергеевна. — Возьмите ключ, это мой личный туалет.
   Лейтенант взял ключ, помог старику подняться, повел к дверям.
   Старик дрожал и повторял одно и то же:
   — Дай три рубля на помин, и господь с ними. Дай три рубля на помин.
   — Не дам! — сурово сказал милиционер, и оба вышли.
   — Он алкоголик,—брезгливо сказала вожатая. — Конечно, прежде был герой, никто не умаляет, но теперь...—Она сокрушенно вздохнула.—Теперь алкоголик.
   — А ребята и вправду лошадей брали, — тихо сказал физрук. — Мне перед отъездом Валера сообщил. Что-то он еще тогда говорил, да отозвали меня. Шашлыки готовить.
   — Может быть, признаемся? — ледяным тоном поинтересовалась Кира Сергеевна. — Провалим соревнование, потеряем знамя. — Подчиненные примолкли, и она сочла необходимым пояснить:—Поймите, иное дело, если мальчики украли бы общественную собственность, но они же не украли ее, не так ли? Они покатались и отпустили, следовательно, это всего лишь шалость. Обычная мальчишеская шалость, а пятно с коллектива не смоешь. И прощай, знамя.
   — Ясно, Кира Сергеевна,—вздохнул физрук. — И не докажешь, что не верблюд.
   — Надо объяснить им, что это за ребята, — сказала вожатая. — Вы же недаром называли их великолепной шестеркой, Кира Сергеевна.
   — Хорошая мысль. Достаньте отзывы, протоколы, почетные грамоты. Быстренько систематизируйте.
   Когда лейтенант вместе с притихшим инвалидом вернулись в кабинет, письменный стол ломился от раскрытых папок.
   — Извините деда, — виновато сказал лейтенант, — контузия у него тяжелая.
   — Ничего, — великодушно улыбнулась Кира Сергеевна. — Мы тут обменялись пока. И считаем, что вы, товарищи, просто не в курсе, какие у нас ребята. Можно смело сказать: они надежда двадцать первого века. И, в частности, те, которые по абсолютному недоразумению попали в ваш позорный список, товарищ лейтенант.
   Кира Сергеевна сделала паузу, дабы работник милиции и непонятно для чего привезенный им инвалид с так раздражающим ее орденом могли полностью уяснить, что главное — в прекрасном будущем, а не в тех досадных исключениях, которые пока еще кое-где встречаются у отдельных граждан. Но лейтенант терпеливо ждал, что последует далее, а старик, усевшись, вновь вперил тоскливый взор свой куда-то сквозь начальницу, сквозь стены и, кажется, сквозь само время. Это было досадно, и Кира Сергеевна позволила себе пошутить:
   — Бывают, знаете, пятна и на мраморе. Но ведь благородный мрамор остается благородным мрамором и тогда, когда на него падает тень. Сейчас мы покажем вам, товарищи, на кого пытаются бросить тень. — Она зашуршала бумагами. — Вот, например, Валера. Прекрасные математические данные, неоднократный победитель математических олимпиад. Здесь копии его почетных грамот, можете ознакомиться. Далее, скажем, Славик...
   — Второй Карпов!—решительно перебил физрук. — Блестящая глубина анализа, и в результате — первый разряд. Надежда области, а возможно, и всего Союза—говорю как специалист.
   — А Игорек? — робко вставила вожатая. — Поразительное техническое чутье. Поразительное! Его показывали даже по телевизору.
   — А наш изумительный полиглот Дениска? — подхватила Кира Сергеевна, невольно заражаясь восторженностью подчиненных.—Он уже овладел тремя языками. Вы сколькими языками владеете, товарищ милиционер?
   Лейтенант серьезно поглядел на начальницу, скромно кашлянул в кулак и тихо спросил:
   — А ты сколькими языками овладел, дед? За шестого орден-то дали, так вроде?
   Старик задумчиво кивнул, и весомый орден качнулся на впалой груди, отразив позолотой солнечный лучик. И опять наступила неуютная пауза, Кира Сергеевна уточнила, чтоб прервать ее:
   — Товарищ фронтовик вам дедом приходится?
   — Он всем дедом приходится, — как-то нехотя пояснил лейтенант. -— Старики да дети — всем родня: этому меня бабка еще в зыбке учила.
   — Странно вы как-то объясняете, — строго заметила Кира Сергеевна. — Мы понимаем, кто сидит перед нами, не беспокойтесь. Никто не забыт и ничто не забыто.
   — Мы каждую смену проводим торжественную линейку у обелиска павшим, — поспешно пояснила вожатая.—Возлагаем цветы!
   — Мероприятие, значит, такое?
   — Да, мероприятие! — резко сказал физрук, решив опять защищать женщин. — Не понимаю, почему вы иронизируете над средствами воспитания патриотизма.
   — Я это... Я не иронизирую.— Лейтенант говорил негромко и очень спокойно, и поэтому все в комнате злились. Кроме старого фронтовика. — Цветы, салюты — это все правильно, конечно, только я не о том. Вот вы о мраморе говорили. Мрамор — это хорошо. Чисто всегда. И цветы класть удобно. А что вот с таким дедом делать, которого еще в мрамор не одели? Который за собой ухаживать не может, который в штаны, я извиняюсь... да к водке тянется, хоть ты связывай его! Чем он тех хуже, которые под мрамором? Тем, что помереть не успел?
   — Простите, товарищ, даже странно слышать. А льготы инвалидам войны? А почет? Государство заботится...
   —Вы, что ли, государство? Я же не о государстве, я о ваших пионерах говорю. И о вас.
   — И все-таки!—Кира Сергеевна выразительно постучала по столу карандашом. — И все-таки я настаиваю, чтобы вы изменили формулировку.
   — Что изменил? — переспросил участковый.
   — Формулировку. Как неправильную, вредную, даже аполитичную, если смотреть в корень.
   — Даже? — переспросил милиционер и опять неприятно усмехнулся.
   — Не понимаю, чего усмехаетесь? — пожал плечами физрук. — Доказательства есть? Нету. А у нас — есть. Есть! Получается, что клевету поддерживаете, а это, знаете, чем пахнет?
   — Плохо пахнет, — согласился лейтенант. — Скоро почувствуете.
   Он говорил с горечью, без всяких угроз и намеков, но тем, кому он это говорил, слышалась не горечь, а скрытые угрозы. Им представлялось, что участковый темнит, что-то сознательно не договаривает, и поэтому они опять замолчали, лихорадочно соображая, какие козыри выкинет противник и как эти козыри следует бить.
   — Конь, он как человек, — неожиданно вклинился старик и опять задвигал ногами. — Он только не говорит, он только понимает. Он меня спас, Кучум звать. Статный такой Кучум, гнедой. Счас, счас.
   Инвалид встал и начал суетливо расстегивать пуговицы рубашки. Тяжелый орден, обвиснув, раскачивался на скользкой ткани, а дед, бормоча «счас, счас», все еще возился с пуговицами.
   — Он, что, раздевается? — шепотом спросила старшая пионервожатая. — Скажите, чтоб перестал.
   — Он вам второй орден покажет, — сказал лейтенант. — На спине. Не совладав со всеми пуговицами, старик стащил рубашку через голову и, не снимая с рук, повернулся. На худой, костлявой спине его под левым плечом был виден бурый полукруглый шрам.
   — Это зубы его, зубы, — все еще стоя к ним спиной, говорил дед. — Кучума, значит. Контузило меня на переправе, так в воду оба и упали. Я, это, соображения не имел, а Кучум — вот. Зубами за гимнастерку да вместе с мясом, чтоб покрепше. И выволок. И упал сам. Помер. Осколком у него ребра выломало, и кишки за ним волочились.
   — Какая гадость, — сказала вожатая, став пунцовой, как галстук. — Кира Сергеевна, что же это такое? Это издевательство какое-то, Кира Сергеевна.
   — Одевайся, дед, — вздохнул лейтенант, и опять никто не почувствовал его боли и заботы: все своей боли боялись. — Простудишься, так тебя никакой Кучум больше не вытащит.
   — Ах, коник был, ах, коник!—Старик надел рубашку и повернулся застегиваясь. — Мало живут они, вот беда. Все никак до добра дожить не могут. Не успевают.
   Бормоча, он заталкивал рубашку в брюки, улыбался, а по морщинистому, покрытому седой щетиной лицу текли слезы. Желтые, безостановочные, лошадиные какие-то.
   — Одевайся, дедушка, — тихо сказал милиционер. — Дай я тебе пуговку застегну.
   Он стал помогать, и инвалид благодарно уткнулся ему в плечо. Потерся и вздохнул, будто старая, усталая лошадь, так и не дожившая до добра.
   — Ах, Коля, Коля, дал бы ты мне три рубля...
   — Родственник! — вдруг торжествующе выкрикнула Кира Сергеевна и резко хлопнула ладонью по столу. — Скрывали, путали, а сами привели юродствующего родственника. С какой целью? Под фонарем ищете, чтобы виноватого обелить?
   — Конечно, это же ваш собственный дед! — тотчас же подхватил физрук. — Это ж видно. Невооруженным глазом, как говорится.
   — Мой дед в братской под Харьковом лежит, — сказал участковый. — А это не мой, это колхозный дедушка. А кони, которых ваша великолепная шестерка угнала, то его были кони. Колхоз их, коней этих, ему, Прокудову Петру Дементьевичу, передал.
   — Насчет «угнали», как вы употребили, доказать еще придется, — внушительно отметила Кира Сергеевна. — Я не позволю чернить вверенный мне детский коллектив. Можете официально заводить «дело», можете, а сейчас покиньте мой кабинет. Я подчиняюсь непосредственно области и буду разговаривать не с вами и не с колхозным дедом, а с соответствующими компетентными товарищами.
   — Вот, значит, и познакомились, — сказал лейтенант, усмехнувшись. Надел фуражку, помог старику подняться. — Пойдем, дед, пойдем.
   — Дал бы три рубля...
   — Не дам! — отрезал участковый, обернулся к начальнице, усмехнулся невесело. — Не беспокойтесь, не будет никакого дела. Кони были списаны с колхозного баланса, и иск предъявлять некому. Ничейные были кони.
   — Ах, кони, кони, — завздыхал старик. — Теперь машину ласкают, а коней бьют. И никак им теперь не дожить до жизни своей.
   — Позвольте... — Кира Сергеевна растерялась едва ли не впервые в своей начальнической практике, поскольку поступок собеседника не укладывался ни в какие рамки. — Если нет «дела», так зачем же... — Она медленно встала. — Как вы смели? Это недостойное подозрение, это... Я так не оставлю. Я немедленно поставлю в известность вашего начальника, слышите? Немедленно.
   — Ставьте в известность, — сказал лейтенант. — А потом пошлите кого-нибудь конские трупы зарыть. Они за оврагом в роще.
   — Ах, кони, коники!—опять заныл старик, и слезы капали на нейлоновую рубашку.
   И все молчали. И была такая растерянность, что когда участковый сказал физруку: «Вы лично отвечаете», тот лишь кивнул с послушной поспешностью.
   — Они, значит, что... умерли? — спросила вожатая.
   — Пали, — строго поправил лейтенант, глядя в доселе такие безмятежные глаза. — От голода и жажды. Ваши ребята, накатавшись, к деревьям их привязали, а сами уехали. По домам. Кони все объели, до чего дотянуться могли: листву, кусты, кору древесную. А привязаны были высоко и коротко, так что и пасть им не удалось: висят там на уздечках. — Он достал из кармана несколько фотографий, положил на стол. — Туристы мне завезли. А я — вам. На память.
   Женщины и физрук с ужасом смотрели на оскаленные, задранные к небу мертвые лошадиные морды. Дрожащий корявый палец влез в поле их зрения, ласково провел по фотографии.
   — Это—Сивый Старик меринок был, больной, а глянь, только справа все обглодал. А почему? А потому, что слева Пулька была привязана, древняя такая кобылка. Так он ей оставлял. Кони, они жалеть умеют...
   — Пойдем, дед! — звенящим голосом выкрикнул лейтенант. — Что ты им объясняешь!
   Хлопнула дверь, затихло старческое бормотание, скрип милицейских сапог, а они все еще никак не могли оторвать глаз от облепленных мухами лошадиных морд с навеки застывшими глазами. И только когда крупная слеза, сорвавшись с ресниц, ударилась о глянцевую бумагу, Кира Сергеевна очнулась.
   — Этих, — она потыкала в фотографии, — спрятать... то есть, закопать поскорее, нечего зря детей травмировать. — Порылась в сумочке, достала десятку, протянула, не глядя, физруку. — Инвалиду передайте, он помянуть хотел, уважить надо. Только чтобы милиционер не заметил, а то... И намекните, чтобы не болтал понапрасну.
   — Не беспокойтесь, Кира Сергеевна,—заверил физрук и поспешно вышел.
   — Я тоже пойду, — не поднимая головы, тихо сказала вожатая. — Можно?
   — Да, конечно, конечно.
   Кира Сергеевна дождалась, когда затихнут шаги, прошла в личный туалет, заперлась там, изорвала фотографии, бросила клочки в унитаз и с огромным облегчением спустила воду.
   А почетный пенсионер колхоза Петр Дементьевич Прокудов, бывший разведчик кавкорпуса генерала Белова, тем же вечером умер. Умер он в зимней конюшне, где до сей поры так замечательно пахло лошадьми.
  
   Борис ВАСИЛЬЕВ
  
  
  
"Коневодство и конный спорт" №5, 1985г., с.38-40
К оглавлению

Прочитал сам, поделись с другом