Версия для печати
 

Как дядя рассказывал про то, как он ездил верхом

Толстой Л.Н.
Рассказ
------------------------------------
У нас старый старик, Пимен Тимофеич. Ему было девяносто лет. Он жил у своего внука без дела. Спина у него была согнутая, он ходил с палкой и тихо передвигал ногами. Зубов у него совсем не было, лицо было сморщенное. Нижняя губа его тряслась; когда он ходил и когда говорил, он шлёпал губами, и нельзя было понять, что он говорит.
    Нас было четыре брата, и все мы любили ездить верхом. Но смирных лошадей у нас не было. Только на одной старой лошади нам позволяли ездить; эту лошадь звали Воронок. Один раз матушка позволила нам ездить верхом, и мы все пошли в конюшню с дядькой. Кучер оседлал нам Воронка, и первый поехал старший брат. Он долго ездил: ездил на гумно и кругом села, и, когда он подъезжал назад, мы закричали:
    - Ну, теперь проскочи!
    Старший брат стал бить Воронка ногами и хлыстом, и Воронок проскакал мимо нас. После старшего сел другой. И он ездил долго и тоже хлыстом разогнал Воронка и проскакал из-под горы. Он ещё хотел ездить, но третий брат просил, чтобы он поскорее пустил его. Третий брат проехал и на гумно, и вокруг сада, да ещё и по деревне, и шибко проскакал из-под горы к конюшне. Когда он подъехал к нам, Воронок сопел, а шея и лопатки потемнели у него от пота. Когда пришел мой черёд, я хотел удивить братьев и показать им, как я хорошо езжу, - стал погонять Воронка изо всех сил, но Воронок не хотел идти от конюшни. И сколько я не колотил его, он не хотел сказать, а шел шагом и то всё заворачивал назад. Я злился на лошадь и изо всех сил бил ее хлыстом и ногами.
    Я старался бить ее в те места, где ей больнее, сломал хлыст и остатком хлыста стал бить по голове. Но Воронок все не хотел скакать. Тогда я поворотил назад, подъехал к дядьке и попросил хлыстика покрепче. Но дядька сказал мне:
    - Будет вам ездить, сударь, слезайте. Что лошадь мучить?
    Я обиделся и сказал:
    - Как же, я совсем не ездил? Посмотри, как я сейчас проскачу! Дай, пожалуйста, мне хлыст покрепче. Я его разожгу.
    Тогда дядька покачал головой и сказал:
    - Ах, сударь, жалости в вас нет. Что его разжигать? Ведь ему двадцать лет. Лошадь измучена, насилу дышит, да и стара. Ведь она такая старая! Все равно как Пимен Тимофеич.
    Вы бы сели на Тимофеича, да как-то через силу погоняли бы его хлыстом. Что же, вам не жалко бы было? Я вспомнил про Пимена и послушал дядьку. Я слез с лошади, и, когда я посмотрел, как она носила потными боками, тяжело дышала ноздрями, помахивала облезшим хвостиком, я понял, что лошади трудно было. А то я думал, что ей было так же весело как мне. Мне так жалко стало Воронка, что стал целовать его в потную шею и просить у него прощенья за то, что я его бил.
    С тех пор я вырос большой и всегда жалею лошадей и всегда вспоминаю Воронка и Пимена Тимофеича, когда вижу, что мучают лошадей.

  -1-